Сливочное белое мороженое, потом соленый огурец - я так ем, я так есть.
Может ли один цвет увидеть другой цвет, а вкус - почувствовать другой вкус? Только в бесцветной дали. Твоя душа смотрит лазурью, плотными облаками, светит вечерней лампой. Моя душа что предрассветный час, включи мне утро.
Твоя душа соленая, но с горечью и смехом. Моя душа сладкая, а кажется - скисла и слезами умылась.
Мы ходили по кофейным и гранатовым зернам мостовых. Месили хлеб берегового песка. Я таила сладость своей души, тащила из твоей горький лавровый лист, плела лавровый венок, на кого его надеть - на тебя, на Данте с кирпичным лицом - или, минуя сходство, накинуть его на твою соленую душу?
Кальмаровый вкус южных деревьев, сухарный скрип северных. Твоя душа в приморских облаках, моя на солнечной опушке. Твоя выше, моя ниже. Мы встретились, они нет. Они смотрят сквозь друг друга или как в зеркало. Но не на.
И была нерастворимость. Соус времени, пряный крик. Чавкала тишина лаврового листа. Меня отложили в сторону, плача, как от лука. Но я вроде волка, он знает чистое мясо и лес, лес, лес. Синий лес лежит на боку, набегая волнами на берег. А волк навстречу. А лапша оптом сползает по сердитой шубе - с ушей. В снег.
Когда просишь любви, уточняй у Бога город, когда просишь единомышленника, трижды уточняй, что противоположного пола. Когда Пушкинская размахивает платанами, руки мой перед едой. Смени пластинку, переверни блин, заверни в него варенье - из этой смородины была мостовая самой тенистой улицы, мы ходили по самому мраку. Твоя озаренная душа мрачнее, моя светлая без света.
Вот душа-дыня, вот душа-боржоми, вот короткая память и тишина лаврового листа.
Предрассветный час.