Мчится синий поезд с красною буквой "О" на занавеске - белой, как чистая совесть. Он мчится почти сутки, а под самой Одессой ползет. Но даже на маленькой, старенькой скорости улица Танкистов читается как улица Таинств. А один забор у дороги, покрашенный в традиционный цвет мудрости, сменяется другим, таким же, фиолетовым, чтобы как у соседа.
Старик, божий одуванчик, едет с парализованной женой - сам вез ее в кресле, сам грузил в купе. Иду за кипятком, смотрю, как он академиком Лихачевым глядит в окно тамбура. На его бледной руке татуировка - штурвал. Сентиментально думаю: "Какая верная пара!" Старая рука, помеченная сизым штурвалом, хватает меня за задницу. В купе лежит жена старика. Мы обе благообразны. А он благообразнее нас обеих.
Другой дед. С российским гражданством - но его четкая дикция, орлиный облик, сжатые губы и странно маленький подбородок не оставляют сомнений: одессит. Так и есть. Детство прошло на Канатной, тогда Свердлова - по этой улице ходил в школу. Не сводя с меня глаз, цедит:
- Я музыкант. Выиграл конкурс и уехал на периферию - в Москву. Работать в Большом театре. А здесь у меня никого не осталось. Могила матери да старый друг. 
Выходя на одесский перрон под звуки мелодии Дунаевского, дед оглядывается - его должен встречать старый друг - и плотоядно спрашивает:
- Ну, где моя девочка?!
А третий - юный художник Ярослав З. Он подтвердил мою догадку, что одесское небо другого цвета. Раз сказал, что рисует, как Левитан, я за него спокойна. Как за художника. У Ярослава жена-москвичка и обожаемая маленькая дочка. Каким дедом будет он?
Это не сказка - и дедушек не трое, как ни считай. Есть еще мужчина средних лет в темных очках и с ананасом в руке. Какое старческое будущее скрывает этот человек?
В поезде № 23 едут дедушки; все, кто ими станет; все, кто их родил или родит; все, кого породили они.
Там окон не видать за белыми занавесками в красных буквах.