Ветер очищает берег от следов лета и дарит морю чистоту. Женские голоса теперь слышнее мужских, безударные звуки сильнее ударных. На мостовые падают каштаны - в центре города мелкие, за вокзалом крупные. На улицах они целее - и лежат, как новый текст; во дворах раздавлены, как читаные-перечитанные письма. Ржавые листья деревьев каштана сворачиваются было в кулаки, но на полпути перестают грустить и злиться. Осень в Одессе добрая. Весь город пахнет орехами и платанами и пропитан нежным туманом. От первых дождей солома, пролежавшая на земле с весны, скрывается под яркой молодой травой. Много зелени: заморозки до сих пор не ударили. С самого утра бьет сильный южный свет, однако солнце смотрит по-северному пристально, особенно на песок берега, или отворачивается вовсе, и над головой тянутся беспримесно серые облака.
Я иду домой. В левой руке плюшка с маком, по правую руку Сабанеев мост, красивый, наверное, из-за щенячьего слова Сабанеев. Над одесским двором, где мой дом, мелко дрожит бельевая веревка. На ней, у самого основания, сидит и трясет хвостом рыжая птица. Не трясогузка, а кто - не разглядеть: далеко.
Полседьмого. Заходит невидимое солнце. Поначалу небо остается светлым, а мелкие листья акаций чернеют; темнеют и дома цвета морских и океанских раковин. Потом с самой середины неба расползается серое пятно, густея мутью рентгеновского снимка. На крыше лежит виниловая пластинка, от времени изогнувшаяся волнами. Она блестит, как резиновые калоши.