Опера - это колыбельная. Трагическая музыка - серенький волчок. Он грызет вашу спину алой пастью оперного кресла, но не смыкает эту пасть, покуда в ней располагаетесь вы. После спектакля вы не бьетесь лбом о стену театра. Вы недолго плачете, узнавая в музыкальной грозе баюкающий колокольчик молочника, странно весеннее пение птиц в октябре, дружную румбу двух согбенных барабанщиков-джембистов и одного дребезжащего по Соборной площади трамвая, мягкий обманчивый говор, честный стук каштанов по мостовым. Узнав всё это, вы засыпаете. Но не зря вы ходили по одесским улицам так долго, что вены вскипели гекзаметром и даже какой-то мелодией. Всё сочеталось - рисунок ваших вен, форма фонарей, линии стволов и ветвей платанов и катальп, румяные дома, плетеные мостовые. Всё красиво - значит, всё хорошо. Счастье заставляет вас вскочить еще темным утром и помчаться в центр города. Сомнения рисуют в вашей голове знак вопроса, а светлеющее небо ставит после него двоеточие - и вот готов басовый ключ. Вы заворачиваете за угол, и видите среди осьмушек портальных кранов рыжую целую ноту солнца, и рычите первобытным басом. Скатываетесь Потемкинской лестницей и взбираетесь обратно, после этого этюда бежите за прекрасной рыжей нотой, а она прячется в темно-зеленых трелях акаций и звучит всегда впереди. Силы неравны - направо, в переулок Чайковского! Нотный стан не может больше лежать: это стан, и он стал - колоннами недавно открытого после ремонта оперного театра. Театр стоит в окружении черных фонарей - каждый на четырех звериных лапах - и сквера для птичек и мурлыкающих зрителей. Несмотря на вольную английскую планировку, сквер по-французски куртуазен. Он начало и продолжение иных спектаклей. Сегодня в семь утра здесь дают представление смелые собаки, похожие на ноты. На четвертинки: головы-фасолины и худые тела. Запевают две, прикрыв спину театром. По скверу навстречу им несется остальная стая - и подхватывает лай. Акустика хорошая. Народу - никого: настоящий артист играет не только для публики. Без дирижера. Режиссура - выше всяких похвал: это опера-будильник, ибо опера не является колыбельной только тогда, когда она будильник. Это опера-месть, и месть двойная: артистам, не пустившим собак петь в театре, и домашним псам, которым, при всей их воплотившейся любви к белым простыням, лаять в квартире нежелательно. Голося, собаки свободно перемещаются по скверу. Ноты повторяются, перебегая с места на место, и, когда главная мохнатая рыжая нота возносится еще выше в небо, утренние короли оперного театра удаляются к служебному входу. За театром они отдыхают и резвятся - понятно, уже молча. А вы думаете, что это и была опера, потому что крик у вас внутри продолжается - такой же, как при восходе солнца. Неизвестно, слышат ли они эхо спектакля. Может быть.